Методология научного познания                       

Методология.

Исторический обзор и общие понятия

Методология (от "метод" и "-логия") это учение о структуре, логической организации, методах и средствах деятельности. Методология в этом широком смысле образует необходимый компонент всякой деятельности, поскольку последняя становится предметом осознания, обучения и рационализации. Можно говорить о методологии творчества или преподавания, о методологии допроса или изготовления обуви.

Известно, что научное познание действительности состоит в том, чтобы в процессе изучения явлений раскрывать сущность вещей. «Если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпа­дали, отмечал Маркс, то всякая наука была бы излишня» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. С.384).

Научная методология это учение о процессе поиска научной истины. Оказалось, что в разных отраслях науки существует реальная потребность в анализе структуры теорий, вычленений в них логических и эмпирических моментов, точном выяснении всего круга понятий, с которыми они работают, крити­ческом исследовании сущности этих поня­тий, изучении закономерностей развития естественно-научных теорий, общих путей их построения и т.п. Все эти проблемы и составляют предмет методологии научного познания.

Зачатки научно-методологических знаний существуют уже на ранних ступенях развития культуры. Первоначальные знания носили практический характер, выполняя роль методических руководств конкретными видами человеческой деятельности. Уже в Древнем Египте геометрия выступала в форме методологических предписаний, определявших последовательность процедур при измерении, разделе и перераспределении земельных площадей. В странах Древнего Востока (Вавилонии, Египте, Индии, Китае) было накоплено большое количество таких знаний предпосылок будущей науки. Изучением проблемы условий получения знания занималась древнегреческая философия. Многое для этого анализа сделал Аристотель, который в созданной им логической системе видел «органон» универсальное орудие истинного познания.

Попутно заметим, что часто при изучении истоков научной мысли пытают­ся выделить в «чистом» виде те крупицы научных знаний, которые тождественны с нашими, а остальные причислить к мистическим или мифологическим элементам, от которых нужно абстрагироваться, поскольку они якобы не имели большого значения.

Так, говоря о пифагорейской математике, стараются игнорировать мифологический образ мышления пи­фагорейцев, представляя развитие математики по современным меркам.

В открытии несоизмеримости диагонали со стороной квадрата, равной единице, обычно видят лишь обнаружение противоречия в структуре самой математики, которое якобы для античных мыслителей имело то же значение, какое для математиков в недавнем прошлом имело драматическое обнаружение парадоксов в канторовской теории множеств или парадоксов бесконеч­но малых в теории высшего анализа. Насильственно модернизируя предысторию математики, порой отказываются от поиска иных, более правдоподобных объяснений, учитывающих целостный ха­рактер античного мышления и его специфику.

Тот же подход к истории античной науки наблюдается и в тех случаях, когда историки объясняют при­чины застоя греческого естествознания после Аристотеля и Архимеда отсутствием у греков эксперименталь­ного метода исследования природы.

Таким образом, в истории любой отрасли знания можно установить донаучную стадию, когда законы наблюдаемых явлений еще не были известны и даже не предполагалось их существование, вследствие чего объяснения этим явлениям давались самые фантастиче­ские и невероятные с точки зрения действительной науки.

Так как действительные законы явлений мира не были тогда еще открыты, то не оставалось другого пути, как за­менять действительные связи вымышленными, если хотели создать еди­ную, всеобъемлющую картину мира. Именно в этот донаучный период, получивший развитие еще у древнегреческих натурфилософов, призвание философии видели в том, чтобы выдвигать или исследо­вать какие-то основные принципы мироздания, которые якобы подменя­ют собой данные частных наук, самостоятельно изучать мир в целом, не опираясь на достижения частных наук, создавать в изоляции от дру­гих наук общую картину мира, тогда как такую картину могут вырабо­тать только все науки, взятые вместе.

Поскольку в древности не только философия, но и все остальные от­расли знания без исключения находились в донаучной фазе, постоль­ку, естественно, все они объединились на единой натурфилософской основе в некоторую единую науку, которая, однако, в строгом смысле слова была скорее не наукой, а преднаукой.

В течение первого тысячелетия в трудах христианских богословов развивались спекулятивная логика, а затем логика Аристотеля, в средние века превращенная схоластами в изощренную систему формальных требований. Познание истолковывалось как акт веры.

Подчинённая нуждам религии, схоластика занималась разработкой христианской догматики, но вместе с тем она внесла вклад в развитие мыслительной культуры, в совершенствование искусства споров и дискуссий.

Процесс становления подлинно научного знания начался с того, что от этой нерасчлененной философской «науки» одна за другой последователь­но начали отпочковываться сначала естественные науки, затем общественные и, наконец, науки, имеющие дело с духовной жизнью че­ловека, с его психикой. Сам этот процесс отпочкования отдельных наук, находившихся ранее под эгидой философии, признается ныне за исторический факт.

Но в целом вплоть до нового времени проблемы методологии не занимали самостоятельного места в системе знания, а включались в контекст натурфилософских или логических рассуждений. Толчком для ее развития стали потребности науки нового времени.

В предисловии к работе «Некоторые ошибки навигации» в 1599 г. монах Эд­вард Райт призывал своего патрона продолжать научные ис­следования на том основании, что «даже сам Бог... указывает на необ­ходимость таких исследований; зачем же иначе он стал бы раскрывать миру в последние годы столь великие и глубокие секреты, которые да­леко превосходят все то, что могло быть обнаружено изворотливостью и изобретательностью человека за все предыдущие тысячелетия».

Но если открытие законов, то есть развитие содержания наших зна­ний, выступает как определяющий момент по отношению к формирова­нию самой науки, а значит, и ее научных понятий и терминов, то, в свою очередь, весь процесс открытия законов обусловлен еще более глубо­кими, лежащими уже вне самого познания причинами.

Кто берется за частные вопросы без предварительного решения общих, тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя "наты­каться" на эти общие вопросы (Ленин В.И. ПСС.  Т.15. С. 368).

Человеческое мышление не существует вне реаль­ного человека с его активным отношением к миру, в котором он живет. Знание есть особый тип деятельности. Но деятельность предпола­гает взаимодействие. Новый предмет требует нового метода. Человек познает законы природы и общества, чтобы суметь применять их в своей практической деятельности.

Бурное и быстрое разви­тие производства, начиная с эпохи Возрождения, делало необходимым познание законов природы в целях их технического использования. Так как тогда основу всякого производства составляло механическое дви­жение как первоначальный источник движущей силы всех вообще производственных процессов, то в первую очередь искали и открывали за­коны именно этого, механического движения. Отсюда не случайным бы­ло и то обстоятельство, что первыми отпочковывались от философии именно механические науки (и связанная с ними математика).

Была и другая причина, почему науки, изучающие более слож­ные явления и формы движения, возникали позже механо-математических наук. Ведь для объяснения этих явлений нужно было знать не только их собственные законы, но и законы отно­сительно более простых явлений, поскольку они входят со­ставными элементами в более сложные явления. Поэтому последова­тельность исторического возникновения наук соответствовала степени усложнения их предметов: за механикой шли фи­зика и химия, за ними геология и биология, затем антропология, после нее логика и психология, причем их отпочкование от философии в качестве самостоятельных наук не завершилось еще и в наше время.

По мере того, как из философии уходили науки, изучающие частные законы действительности, становилось все яснее, что, кроме этих частных законов, есть еще и законы общие, действующие не только в природе или в какой-то ее от­дельной области, например, в живой природе, не только в обществе или в какой-либо его части, и не только в сфере психики че­ловека, а одновременно во всех областях внешнего мира и его отражения в нашем сознании, хотя проявление этих наиболее общих законов зависит от характера того предмета, применительно к которому мы рассматриваем их действие.

В обнаружении этих самых общих за­конов всякого движения, всякого развития, где бы оно ни совершалось в природе, в обществе, в мышлении, выявлялась, как оборотная сторона медали, другая сторона процесса отпочкования от философии частных наук. Ибо пока эти науки с их частными законо­мерностями, с их особыми предметами изучения входили в еди­ную философию, они затеняли собой специфический пред­мет самой философии.

Если вообразить своего рода познавательный «фильтр», сквозь который могут проникать все частные связи и зако­номерности, но не всеобщие (в смысле их распространения на всю действительность), процесс отделения от философии частных наук будет очень напоминать процесс сепарирования, после которого отсеиваются все частные науки с их законами, а в «сите» остаются всеобщие (или наиболее общие) законы дви­жения, составляющие предмет философии. Здесь же лежат и всеобщие законы методологии познания.

Естествознание тогда еще зарождалось. Опыты Галилея и механика Ньюто­на еще неизвестны: «Диалог о двух глав­нейших системах мира» издан в 1632 г., а «Матема­тические начала натуральной философии» в 1687 г. За 12 лет до Декарта Бэко­н впервые предпринял критику аристотелевой логики и в своем «Новом Органоне», который противопо­ставил «Органону» Аристотеля, сформулировал каноны (принципы) индуктивного исследования природы (1620). «Было бы безумным и в себе противоречивым, заявил он, ожидать, что будет сделано то, чего до сих пор никогда не было, иначе как средствами, никогда до­селе не испытанными» (Новый органон. М.: Соцэкгиз, 1935. С.109). «Как современные науки бесполезны для открытия причин, так и совре­менная логика бессильна породить новые науки» (Кн. I, афоризм II).

Бэкон думал, что существуют особые «прерогативные инстан­ции», которые для понимания «закона природы» имеют большее значение, чем десятки фактов. Но при жесткой стереотипной про­грамме отбора они могут не удержаться в записи, войдут в нее лишь теми сторонами, которые предусмотрены программой. Более того, у нас даже не будет возможности оценить эти факты как проявление какой-то закономерности, а не как случайное и досадное уклонение. Свои надежды он связывал с «Искусст­вом изобретения новых искусств» и «Искусством указания или ориенти­ровки в философии». Он считал, что открытия в науке возникают путем индуктивного обобщения эмпирических фак­тов, выдвижения альтернатив­ных гипотез и последующей отбраковки (элиминации) тех из них, какие не соответствуют фак­там. Ф. Бэкон намеревался с помощью индуктивной логики делать открытия в нау­ке, независимо от таланта, интуиции и опыта исследователя. «Наш же путь открытия наук, писал он, нем­ного оставляет остроте и силе дарования, но почти уравнивает их. Подобно тому, как для проведения прямой или описания со­вершенного круга много значат твердость, умелость и испытанность руки, если дей­ствовать только рукой, мало или сов­сем ничего не значит, если пользоваться только циркулем и линейкой. Так обстоит и с нашим методом». (Бэкон Ф. Соч.: в 2 т. М., 1978. Т.2. С. 27-28).

Но с развитием науки выяснилось, что с помощью индуктивной логики можно было находить лишь про­стейшие эмпирические гипотезы и законы о взаимосвязях между непосредственно на­блюдаемыми свойствами явлений. Тем не менее для развития методологии важное значение имело обоснование Бэконом индуктивно-эмпирического подхода к научному познанию.

С этого времени проблема метода стала одной из центральных в философии. Поначалу она целиком совпадала с вопросом об условиях достижения истины, а её обсуждение было отягощено натурфилософскими представлениями. Опираясь на очевидный тезис, что к истинному знанию ведёт лишь правильный метод, именно его и пытались найти многие философы нового времени. При этом они думали, что единственно истинный метод просто скрыт от непосредственного наблюдения, и его надо лишь открыть, сделать ясным и общедоступным. Логическая структура метода ещё не является для них проблемой.

Одной из главных проблем в эти годы стал и вопрос о взаимоотношении материи и сознания. Как писал Ф. Энгельс: «Вопрос об отношении мышле­ния к бытию в том, что является первич­ным: дух или природа, этот вопрос, игравший, впрочем, большую роль и в средневековой схоластике, вопреки церкви принял более острую форму: создан ли мир богом, или он существует от века?» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: Т. 21. С. 283).

Так было начато систематическое обсуждение процесса познания, т.е. вопроса о том, как достижимо истинное знание, на каких интеллектуальных основаниях и с помощью каких методов рассуждения.

Декарт обладал двумя качествами: он был разносторонним уче­ным, совершившим важнейшие открытия или высказавшим глубокие догадки в частных областях научного знания (таких, как математика, оптика, физиология и др.), и одновременно был великим филосо­фом, стремившимся к целостному синтезу, для которого частное зна­ние имело смысл именно в качестве части целого. Доказательством бытия Вселенной он считал самое человеческое мышление: «Я мыслю, значит, я существую».

С са­мого начала занятий философией Декарт решил, что «всякая наука заключается в достоверном и очевидном познании», что «целью науч­ных занятий должно быть направление ума таким образом, чтобы он выносил прочные и истинные суждения обо всех встречающихся предме­тах». Именно этой цели должен был служить разработанный Декар­том метод, а «секрет метода», считал он, заключается в «неустанном искании самого абсолютного». При этом Декарт хотел не только вы­работать новый метод познания, но и применить его для того, чтобы получить полное знание о Вселенной.

Вообще, по Де­карту, возможны лишь два «действия на­шего интеллекта, посредством которых мы можем прийти к познанию вещей, не боясь никаких ошибок... а именно: интуиция и дедукция. Под интуицией я разумею не веру в шаткое свидетельство чувств и не обманчивое суждение беспорядочного вооб­ражения, но понятие ясного и внимательно­го ума, настолько простое и отчетливое, что оно не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим... мы добавляем к интуиции еще и этот другой способ познания, заклю­чающийся в дедукции, посредством ко­торой мы познаем все, что необходимо вы­водится из чего-либо достоверно известного. Это нужно было сделать потому, что есть много вещей, которые хотя и не являются самоочевидными, но доступны достоверно­му познанию, если только они выводятся из верных и понятных принципов путем последовательного и нигде не прерывающе­гося движения мысли при зоркой интуиции каждого отдельного положения» (Декарт Р. Избранные произведения. М., 1950. С. 86-87).

Разъясняя свой ме­тод исследования, Декарт писал, что установление «начал и первопричин» есть дело интуиции и умозрительной дедукции, но все же последующее, т.е. собственно естественно-научное исследование, невозможно без опытов, экспериментов. Он утверждал: «...впредь я смогу продвигаться в познании природы в соответствии с возможностью производить много или мало опытов» (Декарт Р. Рассуждение о методе. М., 1953. С. 57).

Декарт думал, что философия обязана быть такой же строгой наукой, как математика, и что когда-то возникнет единая наука, которую можно назвать всеобщей математикой. Он считал, что все знания должны быть выведены из некоего достоверного принципа, как это делается в математике, которая основана на строгом доказательстве и выведении своих доказательств из достоверных основ (Декарт Р. .Избранные произведения. М., 1950. С. 271-272).

Разрабатывая универсальный, по его убеждению, ме­тод исследования, Р. Декарт вывел правила, которые звучат ныне настолько просто, что лишь их осмысление в контексте его времени позволяет понять их революционное значе­ние. Он предлагал при рассуждении:

1. Никогда не принимать за истинное ничего, что я не познавал бы таковым с очевидностью и включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь ясно, что не дает мне никакого повода подвергать их сомнению.

2. Затруднения большие делить на более простые и мелкие части, на столько частей, сколько нужно для научного их преодоления.

3. Придерживаться определенного порядка мышления, начиная с простого и восходя постепенно к познанию более сложного.

4. Составлять всюду перечни столь полные и обзоры столь общие, чтобы была уверенность, что ничего не пропущено (Декарт Р. Рассуждение о методе. С. 272).

Требование Декарта «начинать с предметов наиболее простых» можно понять в связи с фундаментальной чертой мира природы, т.е. с элементар­ностью его структурных единиц. Выделение элементов пространственно-временной структуры привело к открытию аналитической геометрии, и общефилософские пра­вила для руководства ума воплотились в конкретные успехи науки. Идея аналитического расчленения природы, идущая от атомизма, становится господствую­щей идеей эпохи.

«Универ­сальное правило» состоит из двух требований.

Во-первых, принимать только то, что «представляется ясно и отчетливо чувствам или разуму в зависимости от сферы компетенции того или другого» и фиксировать достоверные, т.е. несомненные, положения в виде «принципов, или аксиом, как, например, если к двум равным вещам прибавить поровну, то получим также равные вещи...».

Во-вторых, выводить из аксиом совершенно необходимые следствия, достоверность которых вытекает из достоверности аксиом.

Это двойное правило, полагал он, пре­достерегает от всяких «видений, капризов, фантазий» и т. д., которым не должно быть места в науке. Эти прин­ципы Паскаль позже развил в небольшом методологиче­ском сочинении «О геометрическом уме и об искусстве убеждать», написанном в связи с подготовкой «Логики, или искусства мыслить» Пор-Рояля.

В этой работе Паскаль восхищался строгостью матема­тического знания, выразив это в афо­ризме: «Что превышает геометрию, то превосходит и нас». Он впервые точно определил и применил в доказательствах метод математической индукции. Выдвинув идею «совершенного научного метода» познания, Паскаль связал ее реализацию с аксиоматико-дедуктивным способом построения научного знания, использовавшимся математикой. Если Декарт свой метод считал эвристическим, то Паскаль, отделив эвристику от логики доказательств истины, главным считал не открытие истины, но поиск обоснований ее истинности.

Чувствуя противоречивый характер человеческого познания, Паскаль в отличие от Декарта не противопоставляет абстрактно и абсолютно истину лжи, но видит их взаимозависимость и даже взаимо­проникновение.

Во-первых, нет «чистой истины» или «чистой лжи». Их относительность, условность, неполнота приводят к тому, что с какой-либо стороны истина оказывается ложью и наоборот. «Каждая вещь в этом мире частью истинна и частью ложна... Ничто не бывает безусловно истинным и, таким образом, ничто не истинно в смысле чистой истины... Мы только отчасти обладаем истиной и благом вперемежку с ложью и злом».

Во-вторых, границы между истиной и заблуждением подчас так трудно определимы, что «чуть отступишь от истины, впадешь в заблуждение» и, наоборот, «едва отклонишься от заблуждения, обретешь истину».

В-третьих, истина раскрывается через заблуждение. Поэтому лучше иметь заблуж­дения, считал Паскаль, когда не имеешь истины. По крайней мере, они побуждают к дальнейшим исследованиям и, в конце концов, помо­гают найти истину.

По мнению Паскаля, сущ­ность «совершенного метода» должна состоять в следующем: «определять все термины, доказывать все предложения» и «располагать все предло­жения в надлежащем порядке». Перед ним встает необхо­димость констатации неопределяемых «первичных терминов» и не тре­бующих доказательства аксиом.

Тогда он выводит 8 правил своего «геометрического» метода.

Для дефиниций:

1. Не определять никаких совершенно известных терминов.

2. Не вводить темных или двусмысленных терминов без де­финиций.

3. Использовать в дефинициях только известные или уже объясненные термины.

Для аксиом:

1. Не принимать без исследования никаких необхо­димых принципов, какими бы ясными и очевидными они ни казались.

2. Фиксировать в аксиомах только совершенно очевидные положения.

Для доказательств:

1. Не доказывать положений, очевидных из них самих.

2. Доказывать все предложения, используя для этого лишь аксиомы, очевидные из них самих, или уже доказанные положения.

3. В ходе доказательства не злоупотреблять двусмысленностью терми­нов, подставляя определения на место определяемого.

Эти нормы вошли в состав синтетического метода, или «ме­тода композиции» научного знания в «Логике...» Пор-Рояля, в отличие от аналитического метода, или «метода решения, изоб­ретения» Декарта.

Бесконечный объект исследования будь то природа в целом, часть ее или любой отдельный предмет задает человеку бесконечное число вопросов и проблем. Потому «все науки бесконечны по объему их исследований... и по числу и неуловимости их принципов». Паскаль допускал и бесконечный прогресс познания, субъектом кото­рого является человечество в целом, в бесконечной смене поколений. Но бесконечность познания, согласно Паскалю, никогда не совпадает с бесконечностью действительности, вечно оставляя открытыми вопросы о «первопричинах», «первых принципах» и «последних основаниях ве­щей», на однозначное толкование которых претендуют иные философы, в том числе и Декарт.

Соглашаясь с существенным значением интуиции и дедук­ции в структуре теоретического знания, Паскаль понимает ин­туицию не так, как рационалист Декарт. Для Картезия «правота при­суща не чувству, а одному разуму, когда он отчетливо восприни­мает вещи», а потому интуиция и дедукция могут быть только интел­лектуальными.

По сравнению с Декартом, Паскаль расширяет сферу «естественного света», включая в нее, помимо разума, интуицию внеш­них чувств, а также и внутреннего чувства «сердца», в «зависимости от области компетенции того или другого». Функция разума состоит в точных определениях и строгих, последовательных, логических доказательствах, но, ограниченный в этом, он сам должен признать гносеоло­гические права чувств и «сердца». Вопреки Декарту, он признает «ясность и отчетливость» знания на уровне внешних чувств, полагая даже, что «сами по себе чувственные восприятия всегда истин­ны». Если познание математических предметов начинается с интуиции «первичных понятий и аксиом», то познание природных явлений с опыта чувственных восприятий, дающих наглядную достоверность.

«Органом» интуиции «первых принципов» в математике таких, как пространство, время, движение, число, Паскаль считал «сердце» человека как наиболее глубокую в нас чувственную природу, или «по­знавательный инстинкт». «Мы постигаем истину не только разумом, но и сердцем. ...Принципы чувствуются, теоремы доказываются, и то, и другое с достоверностью, хотя и разными путями». «У сердца свои законы, которых разум не знает».

Согласно пер­вому, не должно принимать иных причин сверх тех, которые истинны и до­статочны для объяснения явлений. Второе правило требует предписывать те же при­чины одним и тем же явлениям природы. В третьем правиле дан критерий общности свойств, который Ньютон усматривает в их постоянстве, или, как ска­зали бы теперь, в их инвариантности. Четвертое правило относится к истинности индуктив­ных умозаключений, которые Ньютон предлагал рассматривать достоверными в тео­ретической системе, несмотря на их вероятностный характер, пока они не будут опро­вергнуты новыми явлениями.

Сопоставление «правил для руководства ума» Декарта с «правилами умозаклю­чений в физике» Ньютона показывает их удивительную общность, несмотря на видимые различия.

Ньютон в разъ­яснениях к своим правилам подчеркивает их связь с особенностями природы. «При­рода проста и не роскошествует излишними причинами» (Математические начала натуральной философии // Собр. тр. А.Н. Крылова. М.;Л., 1936. 502 с.).

Он был убеждён в том, что весь мир представляет собой математическую систему и может быть познан до конца геометрическим способом. По его мнению, бесконечный модус движения и покоя должен связывать мир единичных вещей, находящихся во взаимодействии друг с другом, с субстанцией, мыслимой в атрибуте протяжённости. Другим бесконечным модусом является бесконечный разум (intellectus infinitus), который должен связывать мир единичных вещей с субстанцией, мыслимой в атрибуте мышления. Он утверждал, что в принципе одушевлены все вещи, хотя и в различной степени. Но основное свойство бесконечного разума «познавать всегда все ясно и отчетливо» (Избранные произведения. М., 1957. Т. 1. С 108) относилось у Спинозы лишь к человеку. «Порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей» (Там же, С. 407). Методология начинает выступать как философское обоснование процесса познания.

Другая линия развития методологии связана с английским эмпиризмом, прежде всего с учениями Локка (выдвинувшего сенсуалистическую теорию познания) и Д. Юма (обосновавшего эмпиризм путём критики теоретического знания с позиций скептицизма): здесь нашли свою философскую опору усиленные поиски методов опытной науки.

Принципы познания познаваемы, они не врожденные, провозглашал Дж. Локк. Мысль о врожденности принципов или вооб­ще идей, говорит он, служит лишь утверждению власти человека над человеком. В этом, и только в этом причина живучести этой ложной концепции. (Локк Дж. Избранные философские произведения. 1960. Т.1. С.126). Но откуда же получает человек идеи, если душа человека не имеет никаких врожденных принципов и подобна чистому листу бумаги? Из опыта! На опыте основывается все человеческое знание, и из опыта в конечном счете оно происходит. Кто не хочет себя обманывать, тот должен строить свои гипотезы на фактах и доказывать их чувственным опытом (Там же. С. 130).

Нельзя противопоставлять социальное начало природному. Об этом писали К. Маркс и Ф. Энгельс: «Первая предпо­сылка всякой человеческой истории это, конечно, существование жи­вых человеческих индивидов. Поэтому первый конкретный факт, который подлежит констатированию, телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе... Всякая историо­графия должна исходить из этих природных основ и тех их видоиз­менений, которым они благодаря деятельности людей подвергаются в ходе истории» (Вопросы философии. 1965. №10. С. 83-84).

Эмпи­рический метод стал мощным инструментом познания природы. Современной науке известны миллионы природ­ных веществ; почти все они были обнаружены эмпирическим путем. То же следует сказать о химических элементах. Уточнение их удельного веса производилось эмпирическими методами качествен­ного анализа. Это уточнение сделало возможным не только строгое раз­граничение первичных химических веществ, но и создание периодиче­ской системы элементов. Технология металлов, вплоть до возникновения физики твердого тела, оставалась описательной эмпирической дисциплиной.

Но сторонники так называемого дескриптив­ного, или описательного, эмпиризма рас­сматривали новое знание как систематизи­рованное описание опыта, а законы науки считали лишь выражением функционального от­ношения между переменными, характери­зующими эмпирически измеряемые величи­ны явлений.

Введение им в научный оби­ход математических знаков дало толчок развитию науки, поскольку позволило однозначно, а следовательно, проще и доступнее опериро­вать научными понятиями. Лейбниц писал, что математические обо­значения прекрасное пособие, так как они разгружают воображе­ние. При их применении «поразительным образом сокращается рабо­та мысли» (Успехи математических наук. Т.3, вып. 1. С. 156). В природе нет двух тождественных, совершенно одинаковых вещей, по­лагал он. Но, призывая «заменить рассуждение вычислением», Лейбниц подчеркивал, что мы имеем полное право формулировать принцип тождества в области мышления как принцип логики и математики. Более того, этот принцип оказывается достаточным, чтобы вывести из него все другие математические принципы (Полемика Г.В. Лейбница и С. Кларка по вопросам философии и естествознания (1715-1716). Л., 1960. 40 с.).

Однако переход от логики и математики к физике, от мышления к природе требует логического обоснования. В реше­нии этой задачи Лейбниц отводил ведущую роль сформулирован­ному им принципу достаточного основания. Между тем этот принцип сам нуждался в обосновании, и Лейбницу пришлось, чтобы справиться с важнейшей проблемой научной методологии, выдвинуть произвольное допуще­ние о предустановленной гармонии. Увы, идея предустановленной гармонии это, ско­рее, образное описание возможных условий согласования знания и объек­та, чем выяснение подлинной причины этого согласования.

Тогда попытки создания логики открытия в опытных науках (индуктивная логика Бэ­кона) или математических (символическое исчисление Г.В. Лейбница) были вполне оправданны, т.к. опытные науки обобщали и систематизировали накоплен­ный материал, а математика вводила но­вые методы для количественного анализа движения и процессов.