Методология научного познания                       

Личность ученого

По мнению Ф. Энгельса, «суверенность мышления осуще­ствляется в ряде людей, мыслящих чрезвычайно несуверенно, познание, имеющее безусловное право на истину, в ряде относительных заблуж­дений» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч.. Т. 20. С. 87).

Личность, которая, по словам К. Маркса, накладывает на мир печать собственных оригинальных идей, творчески преобразует действительность, создавая но­вый мир вещей и явлений и тем самым преобразуется сама (Маркс К., Энгельс Ф. Соч.. Т. 13. С. 524).

В «Тезисах о Фейербахе» Маркс отверг пред­ставление о механической «заданности» сознания внешними обстоя­тельствами, условиями материального бытия. «Материалистическое учение о том, - писал он, - что люди суть продукты обстоятельств и воспитания, что, следовательно, изменив­шиеся люди суть продукты иных обстоятельств и измененного воспита­ния, это учение забывает, что обстоятельства изменяются самими людьми и что воспитатель сам должен быть воспитан» (Маркс К., Энгельс Ф.Соч.. Т. 42. С. 93-94).

Хорошо известны слова M. Планка: «Мировоззрение исследователя всегда будет определять направление  его  работы» (Plank М.  Vortrage und Erinnerungen. Stuttgart. S. 285).

Эйнштейн признавался: «Если я посвятил себя науке, руководст­вуясь не такими чисто внешними мотивами, как добывание денег или удовлетворение своего честолюбия, и не потому (по крайней мере, не только потому), что считаю ее спортом, гимнастикой ума, доставляющей мне удовольствие, то один вопрос должен представлять для меня, как приверженца науки, жгучий интерес: какую цель должна и может ста­вить перед собой наука, которой я себя посвятил? Насколько «истинны» ее основные результаты? Что в них существенно и что зависит лишь от случайностей ее развития» (Эйнштейн А. Собрание научных трудов: М., 1967.  Т. IV. С. 27-28).

«Люди сами делают свою историю, писал Маркс, но они ее де­лают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч.. Т. 8. С. 119).

По словам физика Ф. Дайсона, «при­чина, по которой трудно охватить новую концепцию в любой области науки, всегда одна и та же: современ­ные ученые пытаются представить себе эту новую концепцию в поня­тиях тех идей, которые существовали прежде. Сам открыватель страдает от этой трудности больше всех: он приходит к новой концепции в борь­бе со старыми идеями, и старые идеи еще долго потом остаются языком, на котором он думает» (Дайсон Ф. Новаторство в физике // Над чем думают физики: вып. 2: Элементарные частицы. М., 1963. С. 91).

Уже сам выбор темы исследования, отбор источников опре­деляются субъективными критериями. Автор указывает, что аксиоло­гический аспект исторического исследова­ния связан не только с оценками типа «что такое хорошо и что такое плохо» («реак­ционный», «прогрессивный» и т.д.), но и со множеством других понятий, заранее имеющих в человеческом сознании ценно­стную нагрузку (например, «угнетение», «эксплуатация», «захват» с отрица­тельной оценкой; «революция», «народные массы», «независимость» с положитель­ной). «Возможность достижения историком объективной истины, подчеркивает Гуревич, не находится в противоречии с аксиологической природой исторического познания...» (с.189). «Общее понятие в истории, как прави­ло, имеет аксиологическую «нагрузку» (С.190).

«Непосредственно творческий процесс, пишет американский исследователь психологии науки, представляет собой движе­ние в процессе научной работы от аморф­ной, неясной и смутно улавливаемой идеи к более глубокому осознанию структуры яв­ления» (Раудсепп Ю. Проблемы управления научно техническим персоналом, Нью-Йорк, 1963. Цит. по: Вопросы философии. 1966. №11. С. 175).

Автор замеча­ет, что необходима длительная, кропотливая работа по воспитанию творческой личности, а также создание такой обстановки в орга­низации, которая стимулировала бы науч­ных работников к творческой деятельности. В то же время он считает, что сам научный работник должен воспитывать в себе при­вычку к постоянной творческой работе. Ю. Раудсепп подробно останавливается на вопросе о роли воображения, чувств и эмо­ций в творческом процессе. В частности, он подчеркивает важность понимания руково­дителем того факта, что в процессе дея­тельности у каждого научного работника вырабатывается специфический «индивиду­альный стиль работы», который по-разно­му проявляется на разных этапах творче­ского процесса.

Во второй главе «Характерные черты творческого работника» автор дает подробную характеристику ученого, анализиру­ет роль, которую он играет в процессе познания. Одним из важнейших качеств ученого, по его мнению, является глубокая увлеченность своим делом. Для ученого творчество должно быть жизненной потреб­ностью. Важнейшим побудительным моти­вом профессиональной деятельности ученого, инже­нера является предоставление им возмож­ности работать над теми проблемами, в ис­следовании которых они лично заинтересо­ваны и которые их глубоко волнуют. «Твор­ческий работник в своей деятельности, пишет Раудсепп, руководствуется скорее внутренними стимулами, чем внешними тре­бованиями, он творит не только потому, что кто-то хочет, чтобы он творил, а потому, что он должен творить. Он может работать... наиболее эффективно только в той области и над теми проблемами, которые представ­ляют собой глубокое эмоциональное содер­жание и совпадают с его собственными ин­тересами» (Там же).

В числе других черт творческой лично­сти Раудсепп отмечает любознательность, способность переносить психологическую и физическую изоляцию, настойчивость и со­средоточенность, упорство, умение анализи­ровать и синтезировать свои идеи, чувство­вать проблему, наличие творческой памяти, способность к воображению, подвижный склад ума, проницательность, умение пра­вильно выбирать проблему для исследова­ния и сосредоточиваться на ней в течение определенного промежутка времени.

Творческая личность, по мнению автора, это личность, обладаю­щая огромным запасом энергии, эмоцио­нальная, способная к воображению. «Уче­ные и инженеры больше доверяют своим чувствам и часто руководствуются ими в процессе творчества. Они полагаются на свою интуицию и чувства, которые часто в процессе творчества приводят их к уникаль­ным решениям тех или иных проблем» (Там же).

Давно известно, что самые крупные открытия в какой-либо области науки часто совершают не профессионалы в ней, сосредоточенные в своих исследованиях и не желаю­щие ничего знать о соседних отраслях знания, а люди, пришедшие из других областей знания и соединяющие профессионализм с широким кругозором.

Свое открытие теории относительности А. Эйнштейн объяснял так: «Все давно знали, что это бессмысленно. Но пришел невежа, которому не рассказали, что это невозможно, и совершил открытие».

Роберт Майер, открыв­ший закон сохранения энергии, был врачом. Основатель микробиологии Луи Пастер был химиком-кристаллографом. Дж. Гиббс химик-теоретик, начал карьеру как механик-изобретатель, Дж. фон Нейман, инженер-химик, через аб­страктную математику вернулся к технике, Норберт Винер и Клод Шеннон инжене­ры и первоклассные математики. Луи де Бройль, выдвинув­ший фундаментальную для современной квантовой физики идею всеобщ­ности корпускулярно-волновых свойств, историк.

Но эти факты часто расцениваются как некие курьезы. Между тем они свидетельствуют о проявлении общей закономер­ности научного познания, которую можно назвать эври­стическим принципом взаимодействия структурных элементов знания. Дело не в том, что само по себе знание другой области науки при переходе в дан­ную науку обеспечивает успешное продвижение вперед. Открытие мо­жет осуществиться при условии одновременного овладения различными областями знания.

Успех научной деятельности определяется открываю­щейся при этом возможностью выйти за узкие пределы сложившейся системы понятий в данной области знания. При этом одна из областей науки оборачивается к другой своей методологической стороной. Именно эта методологическая направленность наук и создает ситуацию эвристического взаимодействия, помогая рождению но­вых идей. Разумеется, такие выдающиеся ученые, как Планк, Бор, Эйнштейн, Менделеев, Дарвин, были физиками, химиками, биологами. Но важно, что все они активно работали в области философских проблем своей науки. Поэтому они могли заглянуть за границы своей области познания.

Научные открытия совершаются на всех ступенях движения чело­веческого познания к истине. Научное открытие это скачок в ходе познания. Всякое крупное открытие в науке про­текает как резкий быстрый переход от незнания к знанию или от неполного знания к более полному знанию, как внезапное обнаружение чего-то нового, ранее неизвестного, непознанного. Обычно можно точно назвать дату, когда произошло та­кое открытие, и его автора.

Научное открытие предполагает наличие, по меньшей мере, трех стадий развития:

1) подготовительную, когда постепенно, скрыто накапливаются предпосылки и элементы будущего скачка; эта стадия складывается из ряда последовательных количественных изменений внутри уже сущест­вующего качества;

2) стадию самого скачка, который происходит в форме неожиданного перехода количества в качество, когда наступает качественное изменение в сложившемся прежде состоянии данного предмета; обычно такое коренное изменение совершается заметно и открыто;

3) стадию дальнейшего продвижения на основе уже совершившегося скачка. На этой стадии доводятся до завершения те изменения, которые вызвали скачок в процессе разви­тия данного предмета, и вместе с тем зарождаются новые, более глубокие изменения, для которых начинают складываться предпосылки.

Чем крупнее научное открытие, тем яснее видно, что оно возникает не на голом месте, а как закономер­ное завершение подготовительной работы мысли ученых, достигшей в момент открытия наивысшего на­пряжения. История открытия закона сохранения и превращения энергии свидетельствует, что оно стало итогом всего известного физике и химии, не говоря уже о механике, за предше­ствующие десятилетия и столетия. Это предшествующее развитие на­учной мысли как раз и резюмируется в научном открытии, которое, однако, не есть простая сумма того, что уже известно, а является рывком вперед, в неизвестное, в то, что до последнего момента было скрыто в постепенно накоплявшихся данных. Сами эти данные были известны, но их значение, их «смысл» еще оставались непонятыми.

Без подготовки, иногда довольно долгой, не может совер­шиться ни одно крупное научное открытие. Ему всег­да предшествует накопление фактических данных, их сбор, выра­ботка определенных представлений и понятий, приобретение навыков экспериментального исследования и т. д. Такая подготовка протекает часто совершенно незаметно, и тогда кажется, что открытие совер­шилось «вдруг», словно на ученого сошло какое-то наитие свыше, вроде прозрения или неизвестно почему возникшего откровения. Между тем анализ лю­бого открытия и психологической стороны процесса научного творчества обнаруживает скрытый от взора наблюдателя внутренний «механизм» всего процесса под­готовки и совершения научного открытия как типичного пере­хода количества в качество. Количеством оказываются все предшест­вующие открытию факты и воззрения, приемы теоретического и экспериментального исследования, выработка, сбор и использова­ние которых составляли необходимое условие для того, чтобы данное открытие могло быть совершено. Сюда же отнесем зарождение тех общих идей и представлений, которые, конкретизируясь и воплощаясь в естественно-научные данные, составили основу самого открытия. Все это в совокупности и есть зародыши или предвосхищения будущего открытия, и оно выступает уже как развитие этих зародышей, как полное раскрытие и уточнение содержавшихся в них мыслей и положений.

Осмысляя свое открытие, автор периодического закона элементов тщательно перечислил всех тех ученых разных стран, чьи труды помогли ему сделать решительный шаг.

Нередко в таких ситуациях звучит вопрос о реальном авторстве. В истории науки известны случаи, ко­гда успех и популярность идеи оказывались следствием удачной интер­претации. Нечто подобное случилось, например, с историей открытия специального принципа относительности. Лишь узкому кругу ученых известно, что французский математик Анри Пуанкаре создал теорию, из которой как частное следствие получался специальный прин­цип относительности. Но все знают имя Альберта Эйнштей­на, через несколько лет после публикации Пуанкаре давшего бле­стящее по простоте и доступности изложение теории.

Важна и проблема свободы и моральной ответственности ученого за плоды собственной научной деятельности. Поскольку познание есть предпосылка свободы, ее теоре­тическое выражение; то деятельность реальность свобо­ды, ее «наличное бытие». Следовательно, свобода ученого это основанное на познании закономерностей объектив­ного мира господство над окружающей действитель­ностью, выражающееся в творческом преобразовании ее в соответствии с сознательно поставленной целью.

Но, может быть, инквизиция цензуры связана только с католической церковью? Может быть, ее нет у протестантов - этой оппозиции власти Ватикана? У протестантизма цензура еще более жестокая. Возможно, лицемерия и хан­жества тоже было больше. Реформируя христианство, идео­логи протестантизма, упрекавшие папскую олигархию в разложении и попустительстве земным, греховным слабостям человека, яростно преследовали свободную мысль, огнем и мечом уничтожали инакомысля­щих. Всякий протест против духовной ре­гламентации, любая критика попыток за­ковать мысль в кандалы, уложить ее в прокрустово ложе догматов христианства с фанатизмом пресекались протестантизмом.

Тридцатилетний схоласт, кри­тиковавший Ватикан и отрекшийся от всех радостей жизни, Кальвин создал доктри­ну, в которой жизнь религиозной общины построена по принципу казармы. Верую­щий с первого и до последнего вздоха подчинен строгой регла­ментации. Ему даются указания о том, ка­кие платья носить, как питаться. Мода и в одежде и в прическе запрещается. Ис­кусство допускается лишь в тех пределах, в которых оно служит религиозному вос­питанию. Интересы государства превы­ше всего. Ради них человек должен по­жертвовать всем. Человек должен трудить­ся не за страх, а за совесть, ибо труд это единственная форма религиозного спа­сения. Естественно, что кальвинизм не до­пускал никакого либерализма в отношении инакомыслящих. Для вылавливания их в Женеве была создана большая сеть шпио­нов и осведомителей. Но главное каль­винизм воспитывал в каждом человеке внутреннюю цензуру, всякого превращал в шпиона, следящего за другими и за самим собой. Человек по своей воле и инициативе должен сообщать высшему государственному учреждению Женев­скому совету обо всех подозрительных ли­цах, о замеченной или услышанной крамо­ле. Шпионство проникло в души кальвини­стов. Лучшее свидетельство тому поведение Жана Кальвина, донесше­го на Сервета инквизиции, передавшего ей обвинительные материалы свою перепи­ску с ним. Сервет, бежавший он инквизиции, был пойман в Женеве, судим самим Кальвином и отправлен на костер.

Палачам всегда мало просто распра­виться со своей жертвой. Им хочется, чтобы осужденный еще признался в своих «ошибках»». Ведь это палачи осо­бые. Палачи мысли фанатичные служите­ли воинствующего невежества, как бы гра­мотны сами они ни были. Но Сервет настоящий мыслитель не отрекается от своих мыслей и от книг.

Сарказм Вольтера, его ан­тирелигиозные «Философские письма» тоже не остались не замеченными цензурой. Он вы­нужден был бежать и вести жизнь, полную скитаний и тоски по родине. Книги его были внесены католической церковью в индекс запрещенных книг. Но творения Вольтера пережили своих врагов. Ими зачитываются и наши современники.

Преследования цар­ского самодержавия, гнет цензуры, описанные в русской литературе, тоже душили, но не смогли за­душить свободную мысль (Лемке М. Николаев­ские жандармы и литература. СПб., 1908; Скабичев­ский А.М. Очерки истории русской цензуры (1700-1863). СПб., 1892; Энгельгардт Н. Очерк истории русской цензуры в связи с развитием печати (1703-1903). СПб., 1904 и др.).

Тирания, стремящаяся к регламен­тации духовной жизни, к убиению живой творческой мысли, не может не уничто­жать книгу. Но разве фашизм это не то общество, где сжигают книги, где государство запрещает их читать и с помощью армии добро­вольных и штатных осведомителей вылав­ливает и карает тех, кто находит в себе мужество читать книги? Так ли уж далека сталинская или фашистская тирания от фантастического общества, описанного Р. Брэдбери в «451° по Фаренгейту»?

Уже почти перед смертью он признался, что всю жизнь, стремясь отстаивать этические убеждения в обществе циников, сам он добивался это­го «с переменным успехом»...

В предисловии к книге французского химика, одного из творцов синтетической химии М. Бертло «Наука и нравственность» (М., 1898) К.А. Тимирязев писал: «Наука в сво­ем непрерывном поступательном движении обогащала человечество ма­териально и нравственно, так как в конце концов успех в том и другом направлении идет рука об руку с ростом знаний, не говоря уже о том, что успех нравственности порою находится в прямой зависимости от успехов материальных» (С.11). Он назвал науку орудием осуществления в жизни активной морали, выступающей за «уменьшение неправды, зла и страдания» (С.15).

История медицины знает и другие примеры мужественных решений, принятых учеными на личный страх и риск: оспопрививание, осуществленное Дженнером, прививка вакцины против бешенства, выведенной Пастером, эксперименты А.А. Богданова по переливанию крови, проводимые на себе самом.

Наука, как и все живое, развивается в противоречиях, спорах и борьбе мнений. Но эта борьба начинает приобретать уродливые формы, едва нарушаются элементарные этические нормы. В спорах не всегда рождается истина, чаще в них умирают Сократы.

Когда в СССР в конце 40-х годов под руководством Т.Д. Лысенко шла борьба с генетикой, в Одесском университете работал пожилой профессор, заведующий кафедрой зоологии позвоночных Иван Ива­нович Пузанов. Он понимал, что вместо научного опровержения своих доказательств, объективной оценки имеющихся фактов генетики слышали набор цитат, очень политически правильных и... не имеющих никакого отношения к генам и хромосомам. Хотя сам Пузанов занимался вещами, не имевшими отно­шения к предмету борьбы, но бросился в гущу драки. Он напечатал статью по методологическим вопросам биологии «Сальто мутации и метаморфозы», где заявил о своем недоверии Лысенко. Начались комиссии, бесконечные проверки. Вот что написал И.И. Пузанов в записке Ученому совету университета: «Напрасно члены некоторых комиссий полагают, что мне придется отказаться от моих взглядов. Мне в моем возрасте не подобает показы­вать слабость в принципиальных вопросах, отказываясь от своих убеждений, чтобы обеспечить себе на склоне дней спокойствие и слу­жебное благополучие. Особенно это относится ко мне, как к профессору университета, где учили Сеченов, Мечников, Ковалевский, которые ни­когда не кривили наукой». (Правда Украины. Киев, 1965. 26 мая). Автор статьи в газете заметил, что слова эти надо читать «стоя, как присягу»

«В научной среде еще, к сожалению, известны примеры «кровавой» борьбы, писал академик Н. Белов, кровавой не в таком уж фигуральном смысле, если подсчитать все инфаркты, полученные от запрещенных ударов, корысти, себялюбивого расчета, сознательного по­пирания научной истины» (Литературная газета. 1967. 17 янв.)

.В начале 1922 г., еще на заре изучения радиоактивного распада, академик В.И. Вернадский предсказывал: «Недалеко время, когда человек получит в свои руки атомную энергию, такой источник силы, который даст ему возможность строить свою жизнь, как он захочет. Это может случиться в ближайшие годы, может случиться через столетие. Но ясно, что это должно быть. Сумеет ли человек воспользоваться этой силой, направить ее на добро, а не на самоуничтожение? Дорос ли он до умения использовать ту силу, кото­рую неизбежно должна дать ему наука? Ученые не должны закрывать глаза на возможные последствия их научной работы, научного прогрес­са. Они должны себя чувствовать ответственными за последствия их открытий. Они должны связать свою работу с лучшей организацией все­го человечества». (Цит. по: Вернадский В.И.  Изд. АН СССР. 1947. Серия хим. наук: вып. 6. С. 14).

В статье с заглавием «Тревожная заря генной инженерии», помещенной в сборнике работ видных исследователей в области молекулярной биологии и генной инженерии, Роберт Синсхаймер вопрошал: насколько оправданно наше желание развивать генную инжене­рию? Возьмем ли мы на себя от­ветственность за жизнь на этой планете, развивая новые жизненные формы для собственных целей? Возьмем ли мы в свои руки нашу будущую эволю­цию? В состоянии ли мы действительно предвидеть последствия для человечества сколько-нибудь значительных изменений в генетическом фонде человека? «Чем больше я размышляю на этот счет, пи­сал он, тем больше у меня возникает сомнений... Ученому трудно признать, что существуют определенные проблемы, кото­рые лучше оставить непознанными, по крайней мере, на время... Печально, но на­тиск науки должен быть ограничен, и стра­стное убеждение в том, что знание это хорошо и что человек при помощи знания может избавиться от злополучного бесси­лия, теперь должно быть омрачено сомне­нием и осторожностью» (Sinsheimer R. Troubled Down for Genetic Engineering // Contemporary Is­sues in Bioethics. p. 611-612. Цит. по: Керимова А.Д. Социально-этические проблемы генетики человека // Вопросы философии. 1980. №5. С. 165).

Еще на пороге компьютерной эры, прогнозируя будущее человечества, многие деятели науки высказывали свои тревоги.

Знаменитый физик предсказывал: «Если даже род человеческий не будет стерт ядерной войной, он может выродиться в какие-то разновидности оболваненных и бессловесных существ, живущих под тиранией диктаторов, понукаемых с помощью машин, телевидения и электронных компьютеров» (Борн М. Моя жизнь и взгляды. М., 1973. С. 45).

Специалист по прикладным методам математики предрекал: «Компьютеры в нынешней форме использовались бы гораздо меньше, если бы люди, обладающие мужеством и властью принимать решения на доста­точно высоком уровне, задумались над истинной информацией, поступающей на вход, над тем, как часто к ней обращаются, какое количество информации выводится, и над другими здравыми и не очень техническими вопросами...» (Technology Forecast for 1980. N.Y., 1971. Р. 202).

Сегодня мы можем оценить, насколько правы были их прогнозы.

По мнению немецкого теолога-бенедектинца Бернарда Штёкле, высказанному им в статье «Христианская ответственность и вопросы о среде»: «Научный и технический прогресс нельзя более рассматривать как вы­ражение человеческой свободы, как созда­ние больших возможностей для нее: его динамика все больше предста­ет как динамика иррационального при­нуждения и подчиняет человека дик­тату долженствования, перед которым едва ли могут выстоять человеческая свобода и достоинство». Согласно Б. Штёкле, человечество смогло ликвидиро­вать рабство как недостойное человека от­ношение зависимости одних социальных групп от других, «но теперь оно близко к тому, чтобы как целое попасть в анонимное рабство у диктатуры техники» (Вопросы философии. 1980. №2. С. 172).

«Когда-то считалось, писал Миллс, что академическая репутация ученого за­висит от его книг, исследований, моногра­фий, от идей, выдвинутых им, от оценки его работ коллегами по академическому ми­ру, а также непосвященными. Это было возможно, поскольку и компетентность и отсутствие таковой были доступны провер­ке, поскольку в старом академическом ми­ре не было постов, дающих привилегии в общей научной конкуренции. В то же вре­мя весьма трудно сказать, является ли компетентность, приписываемая какому-ли­бо президенту корпорации, результатом его собственных талантов или же он заимству­ет знания у других, пользуясь своей вла­стью и средствами, находящимися в его распоряжении благодаря занимаемому по­сту. Старые профессора работали, подобно ремесленникам, и их компетентность не вы­зывает подозрений. Академический же дея­тель нового типа получил, подобно админи­стратору на предприятии или военачаль­нику, такие средства приобретения компе­тентности, которые необходимо отличать от средств достижения собственных знаний».

Овладение орудиями бюрократической организации, доступ к де­нежным средствам, право голоса в инстанциях, решающих вопрос о финансировании исследований, о публикациях и научных стипендиях, все это средства конкурен­ции, лежащие вне научной деятельности. В результате возрастания тяжести всех этих обязанностей вырабатывается тип ученого, о котором можно сказать: до тех пор, пока он живет, он остается знаменитостью, но через две недели после смерти все его забу­дут. Эта общая ситуация ведет к образо­ванию клик в академическом мире, диктует ученым такие формы поведения, для опи­сания которых приходится использовать понятия, выработанные в ходе анализа бюрократии. Возникает атмосфера, способ­ствующая массовой, но не всегда явной коррупции в ученом мире, падению тради­ционных ценностей исследовательской дея­тельности. На вершине академической лестницы ученый подчас превраща­ется в двойника про­фессионального политика. Он выступает, например, в роли «адвоката промышленно­сти в целом», начинает представлять ин­тересы той или иной отрасли. Возвышаясь над мелкими школами и кликами, он пы­тается убедить всех и прежде всего тех, кто платит, будто ссорящиеся стороны вов­се не ссорятся, будто различия это не различия и в целом все идет к лучшему. В итоге мы имеем в науке полный ком­плекс черт, характеризующих всякий бю­рократизированный общественный инсти­тут. Социология в этом отношении не пред­ставляет исключения, резюмировал Р. Миллс.