Методология научного познания                       

Интерпретация

Как пишет Г.И. Рузавин, «интерпретация составляет исход­ную основу любого процесса понима­ния...» (Рузавин Г.И. Понимание как комплексная методологическая проблема // Проблемы объяснения и понимания в научном познании. С. 4).

Интерпретация это про­цедура приписывания нами смысла и значения отдельным элементам знаковой системы или системы деятельности, а также эле­ментам материально-предметной сферы человеческой деятельности.

Представление содержания и доказательство истинности высказы­ваний, выражающих это содержание, задачи, решаемые разными средствами. Так как интерпретация не устанавливает критериев эмпирического выбора среди всевозможных систем объектов, то она не мо­жет считаться абсолютным ответом на вопрос о фактической истине конкретной теории.

В связи с проблемами интерпретации следует упомянуть о герменевтике. Вообще говоря, ее  становление протекало в стороне от естествознания, на враждебном науке полюсе общественного сознания. Герменевти­ка родилась как искусство истолкования «темных» изречений древних оракулов, а в средние века занялась поиском средств интерпретации канонизированных библейских текстов. По мере превращения христианской доктрины в господствующую форму религи­озного мировоззрения истолкование частностей (канонов святого писания) в рамках заданного целого, как один из основных исходных принципов герменевтики, подверглось схоластической обработке и прев­ратилось в догматический принцип, который не мог­ли подорвать никакие новые факты, добываемые в ходе развития естест­вознания либо социально-гуманитарных наук. Этот принцип, впрочем, применялся и к истолкованию природных явлений, которые рассматри­вались как знамения, указания бога; истолкование их служило способом раскрытия исходного, заданного и сокрытого в них божественного смысла. Догматизированное таким образом естественнонаучное мышление в целом оказалось крайне неадекватным средст­вом изучения мира явлений природы.

Несколько изменилась ситуация в XVIII в. под влиянием критики Священного Писания, требовавшей рассматривать библейские тексты с учетом индивидуальности их авторов. Такая по­становка вопроса привела к отрицанию аксиоматического единства библейского канона и секуляризации герменевтики, т.е. к превраще­нию ее в искусство истолкования созданных человеком, культурно и со­циально обусловленных исторических, философских, политических и филологических текстов. Именно на этом пути секуляризации герменевтика получила возможность обратиться к науч­ному знанию.

В гуманитарных науках интерпрета­цией занимаются всегда, если нет данных, позволяющих однозначно решить какой-то вопрос, задаваемый наукой. Так, в наследии Платона нет объя­снения того, что такое его «Диалоги», ка­ков принцип связи и порядка его сочине­ний. Поэтому в XIX в., в период изучения наследия древнегреческого мыслителя, историки философии ак­тивно занимались выдвижением интерпретаций творчества Платона, стре­мясь заполнить это недостающее звено для однозначного по­нимания формы диалогов.

Субъективная роль герменевтики делает ее вспомогательным инструментом даже в гуманитарном познании. В естествознании ее иногда применяют при истолковании полученных результатов и в исследованиях истории наук. Вера в вечные истины один из главных барьеров на пути познания. По сути, мы всегда имеем дело не с научными истинами, а с их интерпретациями, поэтому категорическим императивом ученого должен стать девиз: «Все подвергай сомнению»! «Сомневайся в очевидном, сомневайся в авторитетах, сомневайся в теориях, писал французский математик А. Пуанкаре. Вере не место в храме разума» (Пуанкаре А. О науке. М., 1983. С. 116).

По отношению к истине интерпретация выступает как средство, метод поиска логических возможностей ее установления, но не является синонимом фактической истинности интерпретируемой системы. Вот по­чему наличие у какой-то исследуемой теории множества интерпрета­ций не есть показатель того, что она истинна в плюралистическом смыс­ле, т.е. обладает не одной, а множеством истин, каждая из которых равноправна. Истина у теории всегда одна.

Если теория интерпретируется на многих моделях, каждая из кото­рых истинна в своем роде, то это означает, что в процессе изучения данной теории мы можем опереться на множество логических основа­ний, по которым (в силу установления изоморфизма принципов теории с истинными положениями ее моделей) можно заключить о возможно­сти и необходимости истинности нашей теории. Чем больше моделей в поле интерпретации, тем больше логических оснований для утвержде­ния, что интерпретируемая теория истинна, поскольку модели доказы­вают ее органическую связь с множеством других теорий, истинность которых уже установлена.

Эвристические функции интерпретации в значительной мере опре­деляются тем, что она является по отношению к опыту своего рода «мысленным экспериментом», имеющим целью поиск объектов, на кото­рых могут реализоваться наши теории.

В общем, интерпретация позволяет переводить теоретиче­ские высказывания в фактуальные, в высказывания, которые могут стать записью фактов или утверждениями относительно фактов. В этом смысле интерпретация оказывается логической формой взаимосвязи де­дуктивной теории с эмпирическими данными и поэтому позволяет пре­одолевать первоначальное разграничение между истиной и значением в абстрактных теоретических системах.

От интерпретации, лишь восполняющей недостатки фактических данных, следует отличать объяснение, опирающееся одно­временно и на полноту эмпирической базы, и на некоторую теоретическую схему.

Яр­кий пример объяснения «Лекции по истории фи­лософии» Гегеля. Гегель не искал новых данных об историко-философском процессе: заслугой его было обобщение уже накопленных к тому времени историко-философских све­дений, или, лучше сказать, выдвижение объясняющей теоретической схемы: «...По­следовательность систем философии в ис­тории, утверждал Гегель, та же самая, что и последовательность в выведении ло­гических определений идеи. Я утверждаю, что если мы освободим понятия, высту­павшие в истории философских систем, от всего того, что относится к их внешней форме, к их применению к частным слу­чаям и т. п., если возьмем их в чистом ви­де, то мы получим различные ступени определения самой идеи в ее логическом понятии. Если, наоборот, мы возьмем ло­гическое поступательное движение само по себе, мы найдем в нем поступательное движение исторических явлений в их глав­ных моментах; нужно только, конечно, уметь распознавать эти чистые понятия в содержании исторической формы» (Гегель. Лекции по истории филосо­фии: Соч.. М.; Л., 1932. Т.  IX, кн. I. С. 34).

В. Гейзенберг с сомнением писал о возможности истолко­вания результатов квантовой механики физиками, стоящими на пози­циях диалектического материализма: «...Как трудно втиснуть новые идеи в старую систему понятий предшествующей философии, или, упо­требляя старинное выражение, как трудно наполнить новым вином ста­рые мехи. Такие попытки всегда неприятны, потому что заставляют сно­ва и снова заниматься латанием неизбежных дыр в старых мехах, вме­сто того чтобы наслаждаться новым вином. С точки зрения здравого смысла нельзя ожидать, что мыслители, создавшие диалектический материализм более ста лет назад, могли предвидеть развитие квантовой теории. Их представления о материи и реальности не могут быть приспособлены к результатам нашей сегодняшней утонченной эксперимен­тальной техники» (Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1963. С. 112).

Мы подчас не обращаем внимания на тот факт, что, раз возникнув, та или иная система приобретает относительно автономное содержание и движется по внутренне детерминированным законам. Поэтому к понятию надстройки нужно подходить очень осторожно: не отры­вая ее от базиса и полностью учитывая зависимость ее от него и взаимодействие ее с базисом, не забывать вместе с тем и об относительной свободе и самоопределении, которыми обладают надстроечные явления... Духовная деятельность человека и общества представляет собой систему, в которой сочетаются принципы автономии и гетерономии; эта система, иначе говоря, развивается на основе законов разных уровней и систем: как собственных за­конов, так и законов материального бытия, причем не только социально-экономических законов, основополагающих для общества, но и законов природы, которые действуют и в среде, окружающей общество, и в самих людях. Здесь нет, конечно, никакого во­люнтаризма: речь идет о понимании общественной жизни в виде взаимосвязанных и взаимообусловленных систем разных уровней (или разных слоев), в основе которых в конечном счете лежит материальное производство, но которые в своем развитии в принципе не сводимы к нему одному» (Рубинштейн С.Л. Бытие и созна­ние. М., 1957. С. 319).